рисунок с рыбами

О вращении миров...

Женина сказка.
Хотя по-моему, это нифига не сказка. А самая настоящая правда.

Оригинал взят у kroharat в О вращении миров...
Глупая история с претензией на некоторый философский смысл - о драконе, принцессе и пастушке )))

Заповедник Сказок
…Знаешь, здесь, на холме, всегда дует ветер… Ты замечал, да? Даже когда в мире абсолютный штиль, на этом холме дует ветер… Иногда мне кажется, что только это и обладает в мире постоянством – я, холм, ветер, ты… И еще, пожалуй, море.
В вышине неба торопливо текут куда-то облака. Тени их кружевными узорами ложатся на сочащийся изумрудной травой луг на вершине холма. Сердито гудят вдалеке ветряные генераторы — хотя здесь, разумеется, не слышно. Впрочем, у дюнной гряды, где стоят ветряки, тоже не слышно – там шумит море… Но я знаю, что они гудят. Точнее, мне нужно, чтобы они гудели. И они, разумеется, гудят. Только их никто не слышит. Даже ты.
Говорят, там, в городе у подножия холма, рождается ветер. Скорее всего, это просто поэтическая метафора – ветра приносит море, а городку просто повезло прижиться между дюнной грядой и высоким холмом. Но горожане так наивно гордятся тем, что живут «в городе, где рождается ветер», что мне жалко переубеждать их… Пусть верят. Кто знает, возможно, среди них отыщется тот, чья вера будетт действительно иметь значение, и однажды где-нибудь на окраине города и правду подует новорожденный ветер… теплый, нежный, легкий, пахнущий материнской грудью, молоком и цветущими липами… Впрочем, ну что я стараюсь? Ты-то знаешь, как пахнут новорожденные ветры. Скольким из них ты сам подарил жизнь, осторожно отогревая их мертвые озябшие тельца в своих горячих ладонях… А потом эти маленькие, жалобно дующие ветрышки сбиваются в стайку, и я привожу их сюда, на холм. И тут я их пасу. Я расчесываю им шерстку, заплетаю хвосты, вытираю слезы. Я рассказываю им сказки. Я учу их слушать, как гудят ветряки у дюнной гряды, и объясняю, о чем шумит по ночам море. А потом они уходят навсегда. Но я знаю, что обязательно появятся новые. Так что здесь, на холме, всегда будет дуть ветер. Даже когда в мире абсолютный штиль и тишина…
Я задаюсь иногда вопросом – а ты не жалеешь о том, что было? Не оплакиваешь то, что могло бы быть? Не грустишь о том, что теперь непременно будет – хотя могло бы и не быть вовсе, если бы не тот дурацкий спор в старом дворцовом парке… Я, разумеется, не знаю ответа. Ведь я – это не ты. Но мне все же любопытно – не жалеешь? Совсем?
Я иногда жалею. Легкости жалею, беззаботной детской эгоцентричности и наивности, что ушла тогда. Это все же так приятно – знать, что мир вращается вокруг тебя. Знать, что всегда будут сладкие конфеты в вазе, что непременно позовут к обеду, и что папа-король не забудет приготовить дорогой и желанный подарок к Рождеству. Да, есть уроки, и ненавистные ворчливые няньки, и бестолковые фрейлины-стрекозы, и скучный порою дворцовый этикет… но в глубине души ты всегда помнишь – этот мир вращается вокруг тебя. Его вращает кто-то другой, но он делает это для тебя, и ты в самом центре, на волшебной позолоченной карусели. И от этого легко. И хочется смеяться.
Я не помню, с чего начался тогда этот глупый спор. Наверное, старый учитель словесности снова был со мною строг. Он бывал порою совершенно невыносим, старый Иероним фон Биффельштраум. Столь невыносим, что хотелось топать ногами, бить посуду и громко кричать самым противным голосом. В такие минуты легко было забыть, что я – в центре мира, и мир прекрасен. В такие минуты ничего не стоило попасться в ловушку, умело приготовленную старым и мудрым драконом на парковой скамейке. Партия в нарды, а? Старые джинсы, седина на висках и обаятельная улыбка… уже тогда мне стоило заподозрить обман. Но старый учитель словесности был так невыносим… стоял солнечный полдень… и эта, моя любимая скамейка в парке… негромкий перестук костей по игровому полю… меня сгубило любопытство… и детская наивность…. Не зря во всех сказках встречи драконов с принцессами заканчиваются плохо. Для принцесс, я имею в виду.
Разумеется, ты выиграл. Я никогда не умела толком играть в нарды. Ты выиграл и сказал, что в наказание исполнишь мое самое заветное желание. Тут-то мне и бежать бы от тебя за семь морей. Но я рассмеялась, решив, что ты уступаешь мне победу…
Скажи мне – а ты знал тогда, что за глупость сорвется с моих уст? Ты знал, что старый учитель словесности еще крутился в моей голове, когда я торжественно возвещала: «Хочу всегда и во всем управлять своей жизнью сама?» Ты знал, что я вовсе не имела ввиду то, чем ты проклял меня, сказав негромко: «Да будет так». Я думаю, что ты все это знал. Но ты все равно сказал это. Да будет так.
И мой мир остановился.
Уже потом ты объяснил мне, застывшей от ужаса в звенящей холодом и вечностью пустоте, что мир каждого из нас вращается сотнями других людей. «Немного похоже не паутину»,— сказал ты тогда,— «но в целом работает. А за свой мир ты теперь будешь отвечать сама. Всегда и во всем. Ты так хотела. Но знаешь, наверное, поначалу тебе будет трудно…»
Конечно, мне было трудно. Ведь никого из нас не учат, как в одиночку вращать мир. Даже самых лучших и умненьких принцесс этому не учат. Но я научилась. Ценой миллионов ошибок и сотен смертей я научилась вращать свой маленький мир. Это холм, над которым всегда текут облака. Мое маленькое стадо бездомных глупеньких ветров. Сердито гудящие ветряки у дюнной гряды. Город, где рождается ветер. Море. Ты. А больше мне ничего не нужно…
Прости. Я не хотела словить тебя в эту ловушку. Так получилось.